Машеров погиб. Ну и х*й с ним!

Воспоминания о Первом секретаре ЦК КПБ Машерове, моем личном знакомстве с ним, а также сопутствующих обстоятельствах того времени, как они отложились у меня в памяти.

Для совкодрочеров, особенно выведенных в БССР, Машеров является своего рода иконой, образцом правильного руководителя, не погуби которого кровавая андроповская гэбня, занял бы место Брежнева и наконец построил социализм с более-менее приличным лицом. Спорить с верующими о предмете их культа – дело пустое, поэтому ограничусь своим мелким мемуаром о том трагическом (гибель человека, если только он совсем уж не конченный негодяй, всегда трагедия) событии с точки зрения моего тогдашнего окружения.

По своему обыкновению я предваряю сказку еще более длинной присказкой – для понимания исторического фона и персонажей на нем.

Совкодрочеры сейчас задним числом лепят (русский перевод) из Машерова образ идеального руководителя, отца всех белорусов, радевшего о благе своей Синявокай Белоруссии, которая «молодость моя» (с)Песняры. В реальности он был обычным советским партфункционером, делавшим все, чтобы попасть в Кремль. Да, по сравнению с его нынешним жыстачайшым «преемником» он был человек культурный и обаятельный, эдакий добренький дяденька, действительно тянувший на звание «бацьки» как отца, а не атамана шайки разбойников, располагавший к себе людей, особенно детей (лично с ним я познакомился, когда был в детсадовском возрасте). Во всяком случае я его таким помню. Как-никак он однажды меня даже на руки взял, чем всегда страшно гордился мой отец. Об этом тоже стоит упомянуть, дабы у совкодрочеров было меньше причин для обвинений в отсутствии у меня исторической фактуры, а потому неуполномоченности писать на их религиозную тему.

Номенклатурный дом, его обитатели, и как Машеров меня на руках держал

Мой отец тогда (с 1967 по 1978 гг.) работал в домоуправлении ЦК КПБ. Работал обычным механиком по лифтам – обслуживал относившиеся к домоуправлению дома, в частности наш, где у нас на первом этаже первого подъезда дома №42 (известного как ступенчатый напротив Дома офицеров) по улице Карла Маркса была служебная квартира. Это был первый из номенклатурных домов 1967 года постройки, поэтому там жили начальники высокого уровня – вплоть до инструкторов ЦК. В моем подъезде жил (светлой для меня памяти) тогдашний первый секретарь Ленинского райкома партии Николай Азарович Дубовец, с чьим сыном Олегом (сейчас он известный адвокат) мы были лучшими друзьями, пока мы не переехали оттуда в 1978 году. Чуть позже появились дома и пономенклатурнее – на улице Пулихова, но тогда это был самый шикарный дом – с громадными лобби (квадратов под 20) в подъезде. В этих лобби мы часто играли, особенно когда на улице было холодно. Мне то вообще было только за дверь квартиры выйти. К слову сказать, в этом доме жили и другие Дубовцы, однофамильцы моего друга — родители Сергея Дубовца, известного белорусского публициста, ныне живущего в Праге и работающего на «Радыё Свабода». Известный в кругах нацыянальнага адраджэньня Винцук Вячорка, чей отец был помощником Машерова, тоже жил в этом доме. В нашем доме жил и теперь менее известный деятель нацадраджэньня, а теперь (вроде бы) успешный бизнесмен, Алесь Суша. С ними я знаком не был – разница в возрасте с тем же Вячоркой все же была в пять лет.

В начале дома на первом этаже видно окно моей комнаты, сконвертированной из бывшей малярки. Сейчас там какие-то офисы. Даже боковое окно сделали. Тогда бокового окна не было.

А еще в нашем подъезде жил телохранитель Машерова. Я его запомнил эдаким сказочным богатырем – здоровенный, но очень добрый дяденька. Он с нами пацанами часто разговаривал, когда заходил в подъезд и проходил через лобби к лифту. У Машерова тогда было несколько охранников обычного человеческого вида, а не тысячи головорезов как сейчас у его «преемника». И работали они посменно, возвращаясь домой пешком – благо что до здания ЦК, что до дома самого Машерова (на ул. Красноармейской, 13) было пять минут ходьбы. А иногда к нему в гости заглядывал и сам Машеров. Вот во время одного из таких визитов он и застал нашу пацанскую компанию. Понятно, что наш богатырь-телохранитель представил нас своему боссу. Почему и как, я уже не помню, но Машеров взял меня на руки и о чем-то со мной поговорил. В принципе, теперь я могу сдавать себя на прокат совкодрочерам – чтобы они могли прикоснуться к тому, к чему прикасался их бог. Заодно меня можно было бы использовать в качестве боксёрской груши – попинать за неблагодарность и плевание в колодец. Ведь я по гроб жизни должен быть благодарен судьбе и Славе КПСС (который совсем не человек*). А я тут плявузгаю, понимаешь.

Но дело в том, что кроме царского держания меня на руках я помню и жизнь при этом историческом деятеле. (Помню, понятное дело, в теперешнем ее осмыслении, а тогда я воспринимал ее иначе – более позитивно.) Как в Москву шли эшелоны фур «Центровывоз» с белорусскими продуктами, которые постепенно исчезали с полок магазинов. Пока я жил в номенклатурном доме, я этого, естественно, не замечал. Как и все его жители, мы были прикреплены к маленькому спецмагазинчику-распределителю, который находился в углу (со стороны двора) дома №13 по Янки Купалы. Тоже номенклатурный дом, но для старой, еще сталинской номенклатуры. В этот магазинчик я регулярно утром (несколько раз в неделю) заносил 3-литровый бидончик для молока, а вечером забирал его уже с молоком, привезенным прямо с номенклатурной фермы. Не от личной номерной коровы, а общего разлива, но все равно, не то порошковое молоко из треугольного всегда рвавшегося пакета или стеклянной бутылки с крышкой из алюминиевой фольги. Иногда по желанию бидончик наполняли сметаной. Настоящей сметаной, из которой отец сбивал настоящее масло. В магазинчике также продавались и настоящая докторская колбаса, и глазированные сырки, и прочие недоступные обычному населению дефицитные продукты. Черную икру меня родители заставляли есть как лекарство и витамин.

Дети обитателей этих домом обычно ходили и в специальный детский сад для номенклатурных детей, где был собственный бассейн – невиданная для тех и даже для нынешних времен роскошь! Мы с Олегом Дубовцом ходили в обычный исполкомовский детсад, тоже №42, в доме на углу проспекта Ленина и улицы Янки Купалы как раз через дорогу от Цырка.

Расположенные между цифрами 17 и 30 (номера домов на Яндекс-карте) окна на первом и втором этажах и были окнами моего детсада №42.

Не знаю, чем руководствовался отец Олега, но мой отец отвел меня туда потому что ему было так удобнее – 100 метров от нашего подъезда в пределах прямой видимости. А номенклатурный детский сад находился где-то далеко. Правда, мой отец мне всегда говорил, что он не отправил меня в тот сад для того, чтобы я не стал антисоветчиком – настолько был разителен контраст между обычным детсадом и тем, что для номенклатурных деток. Впрочем, антисоветчиком я все равно стал. Антисоветчиками были все дети номенклатурщиков или их окружения. Нынешние совкродрочеры — это в основном выходцы из «простого народа», с удовольствием евшие «Южную» колбасу и «Бутербродное» масло, вспоминая это как невиданное изобилие благодаря любимому Петру Мироновичу. Тогда как на К.Маркса 42 ели настоящую докторскую и настоящее масло.

Велосипедная комната и личная столярка

И в школу меня родители отдали не в ближайшую и тоже номенклатурную №4, а в достаточно отдаленную №30 на улице Революционной, 11. Потому что она была с английским уклоном. Более того, они меня еще в 6 лет отправили на детские курсы английского языка, проводившиеся в домике дирекции парка Горького – напротив колеса обозрения. В 30 школе я проучился два года, а потом всю школу перевели в школу №24 (которая теперь «элитная» гимназия), а в том здании сделали УПК, где я позже учился на столяра. Успешно учился, на пятерки, получил высший из возможных там разрядов 2-й. Столярничать я начал еще в 6 лет. Поскольку мы жили на 1 этаже, а квартира у нас была громадная. Сначала там была одна комната, но потом отец выбил расширение за счет прилегавшего (через стену кухни) помещения для маляров. Вход в малярку был как раз из номенклатурного лобби. Поэтому исходившие оттуда запахи и особенно выходившие оттуда очень грязные люди сильно мешали жившим в подъезде номенклатурщикам. Ту дверь замуровали, а у нас на кухне сделали дверь в дополнительную, метров на 30 квадратных, комнату. По ней я катался на детском велосипеде. Для этого 3 дня пробивали метровую стену из монолитного бетона. Мой отец тоже работал отбойным молотком. Под окном стоял компрессор, а через форточку кухни шел шланг подачи воздуха. Я почему-то хорошо запомнил эпизод, как отец пришел с попавшим в глаз кусочком бетона, и мама его доставала.

Преимущества жизни на первом этаже такой громадной квартиры для пацана моего возраста были просто вне конкуренции. Я мог в любое время выскочить на улицу, при этом друзья, чтобы меня вызвать, могли просто постучать мне в дверь или в окно. Когда я забывал ключ, я залезал в квартиру через форточку. Впрочем, однажды в форточку попробовал ночью залезть и ворюга. А там возле окна спал я. Хорошо, что с форточки упала державшая ее в полузакрытом состоянии газета, разбудив меня. Я как-то автоматически спросил: «Кто там?» Ворюга убежал. Под окном приехавшая милиция нашла малярные козлы.

Самое главное, на первом этаже я мог делать всё что угодно – бегать, прыгать, стучать, не боясь потревожить соседей. А стучал я много: в первой комнате была отгороженная шкафом ниша 2Х2,5, которую родители отдали мне под столярную мастерскую. Там я в 6 лет сделал ящичек для мясорубки и невысокий табурет. Я их даже покрасил масляной краской цвета слоновой кости. Табурет где-то сгинул, а ящичек сохранился. А когда пошла мода на игру в тюхи, я на газовой плите плавил эти самые тюхи. Излишне говорить, что все мои друзья мне дико завидовали – такого раздолья не имел никто из них. В номенклатурных квартирах царил казарменный порядок. Я же завидовал их недоступным для меня игрушкам – привезенные из ГДР машинки, солдатики и железные дороги. Мои игрушки были из обычного магазина, да и то очень бюджетные.

Сказочная жизнь у меня длилась ровно до осени 1978 года. Когда Машеров опять возник применительно к моей жизни. Квартира ведь у нас была служебная, а мы стояли в очереди на получение исполкомовской, которая и подошла в 1978 году. Если кто из совкодрочеров забыл, при получении квартиры действовала норма в 6 кв. метров (жилой площади) на человека. Т.е. трем человекам могли запросто дать однокомнатную – всё по нормам. Поэтому тогда строили однокомнатные квартиры с комнатами до 18 кв. метров. Строители тоже люди – могли сами загреметь под нормативку. В моем случае нам полагалась двухкомнатная на 3 человек. Но проблема была в том, что мои родители к тому времени развелись, и нам с мамой выделили 1-комнатную квартиру. Исполкомовские распределяльщики ко всему прочему узрели в разводе распространенное тогда явление фиктивного развода, чтобы получить две раздельные квартиры, которые потом можно было поменять на 3-х и даже 4-х комнатную (с доплатой). Проблема еще усугублялась тем, что нам с мамой предлагали квартиры где-то в ипенях – на Ангарской или в высотном доме напротив нынешней нац. библиотеки «чупа-чупс». Это сейчас там модный и престижный район. Тогда это была окраина Минска с кладбищем по соседству. А моя мама хотела, чтобы я продолжал учиться в 24 школе. У нас почти весь класс приезжал откуда-то из других районов, но мама искала наиболее близкий вариант. При этом и добивалась того, чтобы нам дали двухкомнатную квартиру. Потолок метража по нормативке тогда был 12 метров на человека, и на этот случай строили и такие квартиры-полуторки – 24 кв. метра. Моя мама стала ходить по инстанциям, писать прошения. Писала она и лично Машерову. Который, естественно, не ответил, а ответил кто-то из его помощников, возможно, тот же отец Винцука Вячорки. Писала мама и Брежневу. За него ответил, вряд ли лично, но за подписью, председатель ревизионной комиссии тов. Сизов – его лысый череп я запомнил на всю жизнь, как и сходство товарища Долгих с киношным (про Штирлица) Кальтербруннером. В ответах было одно и то же – по закону вам вообще положено 12 метров. А исполкомовские чиновники вообще грозили вселить нас в такой размер (были малосемейки на 15 квадратов) где-нибудь в Шабанах. В результате мама согласилась на в хлам убитую б/у квартиру по Одоевского 16/2 – в 100 метрах от Кальварийского кладбища. Оттуда я 5 лет добирался в школу и назад в переполненном транспорте. Совкодрочеры среди прочего забывают, что транспорт того времени был сплошным кошмаром. Их кумир Машеров ради того чтобы провести в городе метро (для этого нужно было иметь население в 1 млн.) – предмет возвеличения его ЧСВ, начал срочно накачивать 500 тысячную столицу приезжими деревенскими, для чего строились новые заводы и фабрики, столь любимые нелюбимым фанатами Машерова нынешним жыстачайшым рукавадзицелем рэспублики. Их сначала расселяли по абшчагам, а потом и по спальным районам. Вроде известной своей шпаной Чижовки. А попутно при Машерове началось массовое уничтожение исторического Минска. Я хорошо помню разрушенную Немигу, которая руинами стреляла в упор (по названию снимавшегося там партизанфильма). Так что и здесь позитивных сантиментов по отношению к Машерову я не имею.

Среди других социалистическостроительных фантазий главного в республике-партизанке любителя Песняров нужно отметить и кампанию по заготовке веточек деревьев и бурьянов на корм скоту. Было это примерно в 1978 или 1979 году. Кому-то, а может и ему самому, пришло в голову восполнить недостаток кормов для еще бОльшего вывоза в Москву фурами «Центровывоза» мясо-молочки таким вот простым способом. И пошли гулять по белорусским лесам-полям мачетерос белорусского разлива. Поскольку ни секаторов, ни тем более бензиновых сучкорезов тогда не было, а топоры веточки не брали, на заводах оснащали свои фуражные десанты custom-made тесаками-мачете. Сходство с бородатыми бойцами Фиделя придавала и многодневная небритость их подражателей. При этом Машеров любил облетать свои угодья на вертолете и контролировать процесс на месте. Прямо как его нынешний жыстачайшы коллега. Понятно, что коровы дерево и бурьяны не ели, и их в целях эвтаназии массово резали, поэтому фуры «Центровывоза» гнали в Москву мясо выше норм. Как и хотел Машеров.

И, наконец, сказка: герой нашел свой грузовик

Миф о кровавой андроповской гэбне, злодейски убившей конкурента, возник сразу. На сегодняшний день хватает показаний участников тех событий, развеивающих этот миф. Известно, что Машеров, как всякий русский, которым он старался быть (при нем почти извели всё белорусское – от школ до памятников архитектуры), любил быструю езду с таким же русским пренебрежением правил ПДД и прочих нормативов безопасности. Как описывал это на страницах теперь уже несуществующего сайта postfactum.com, Андрей Короленко, «В той поездке было множество нарушений, приведших к аварии, сам Машеров нарушил четыре правила безопасности, два нарушила его охрана по его приказу». (цитируется по https://www.svaboda.org/a/24835788.html). Появление мифа тогда можно объяснить тем, что Машерова в народе все же любили. Он ведь был выходцем из того самого народа. При этом как человек — культурный и вежливый, весьма обаятельный. Машеровской улыбке позавидует иной голливудский актер положительного образа. Не то что его нынешний визави, по всем личностным параметрам тянущий на голливудского злодея с улыбкой Фредди Крюгера. Это сейчас я знаю, что между ними разницы нет, а тогда как и все был в плену иллюзий всенародной любви к Петру Мироновичу – вопреки той же самой однокомнатной квартире на Одоевского 16/кор.2, бутербродному маслу и синим курам из первого минского универсама «Фрунзенский».

Поэтому нет ничего удивительного, что когда тело Машерова выставили для прощания в Доме правительства, туда ринулся народ. Не столько прощаться, сколько поглазеть. Была тогда в белорусских деревнях такая привычка – «хадзіць на хаўтуры»,  как говорила моя бабушка постоянно на них ходившая и водившая с собой меня (когда я был помладше — лет десяти). С тех пор я хорошо запомнил специфический запах комнат с покойниками – смесь трупного и хвойно-лапкового. А еще запомнил лица покойников. Особенно меня поразило лицо убитой молнией бабы Агапы из соседней деревни. Оно было фиолетовое, как киношный Фантомас, который был в «Анискине». Долго она еще преследовала меня в ночных кошмарах. И гробы тогда любили обивать фиолетовой тканью. С тех пор я и не люблю фиолетового цвета. Вообще, «тутэйшы» народ очень любит покойников и всё кладбищенское. Эдакий народ-некрофил. Даже орнамент на БССРовском флаге символизировал смерть (сейчас его вроде бы отредактировали ближе к жизни). Отсюда и все эти массовые посещения кладбищ и особое внимание к памятникам, оградкам и цветочкам на могилках. Даже в первые годы РБ было два государственных праздника (с выходными днями) Дзяды и Радуница, посвященные исключительно мертвецам. Сейчас остался только один — Радуница.

Ну и х*й с ним!

В день смерти Машерова я учился в 8В классе 24 средней школы города Минска. Сейчас это гламурная гимназия №24 для мажоров из числа нынешних хозяев (временных – они ведь не бессмертные Маклауды) жизни. (Для прочих же смертных сделали просто СШ №24 где-то в лошицких ипенях, что вызывает путаницу среди выпускников — кто где учился.) Хоть и тогда школа не была заурядной, а с английским и немецким уклоном (так тогда говорили). Поэтому откровенной шпаны там не было, тем не менее, там учились и обычные жители окрестных домов, которых по закону обязаны были принимать в школу по месту жительства. Поэтому в каждом классе было по пару двоечников. А так все больше дети ИТРов и мелкого начальства. Хотя попадались и дети более крупных начальников. У нескольких моих одноклассников отцами были начальники заводов, замминистра и даже известный тогда режиссер Четвериков, чей сын, кстати, сам теперь режиссер. В нашей школе учились и две внучки самого Машерова. Насколько я помню, на два класса младше моего. Эти обстоятельства не столь важны, упоминаю их чисто для понимания той обстановки, которая меня окружала.

Вот как вспоминает похороны Машерова Вячеслав Кебич, который как второй секретарь горкома партии, руководил комиссией по организации прощания и похорон.

———- начало копипасты ————

«Знаете, была практика: когда погибает такой большой человек, члены комиссии распределяют, какой завод, какая организация сколько человек выделяют, когда они посещают гроб с телом. Но в тот день люди без всякого распределения решили идти к гробу Петра Мироновича. И собралась такая толпа, что я, как председатель комиссии, вынужден был поднять все училища — КГБ, МВД и ВИЗРУ. И мы стали таким образом: офицер-солдат, офицер-солдат — и расшибали толпу, чтобы не было смертельного исхода. Потому что это могла быть Ходынка», — вспоминает Кебич.

Организованная очередь людей к гробу, установленному в Доме Правительства, шла через площадь Ленина. Но люди шли и со стороны Мясникова, и со стороны вокзала.

«Со стороны вокзала мы вынуждены были поставить трамваи, чтобы перекрыть людям дорогу. В 20:00 должно было прекратиться прощание, но продлили до 22:00. И на следующий день в 8 часов утра — снова прощание. Но тут уже были подняты все войска, 120-я дивизия Белорусского военного округа, выставили машины. И таким образом на второй день навели порядок при прощании», — рассказывает Вячеслав Кебич.

———- конец копипасты ————

Мы с мамой тоже туда пошли. Не знаю, какая нелегкая нас на это дернула, но мы пошли. Народ туда валил частично из любопытства, частично ради развлечения, которых было в те времена крайне мало, а частично в знак протеста против «убийства» любимого вождя. Кебич до сих уверен в версии об убийстве, о чем он и говорит в интервью. Мы с мамой попали в первую «неформальную» колонну – которая шла со стороны Немиги по улице Мясникяна, пардон, Мясникова. Путь ей преградили где-то напротив нынешнего Театра музкомедии. Тогда там с правой стороны были дома, а слева они и сейчас есть, создававшие естественный каньон шириной метров 15, перекрыть который было достаточно просто ротой солдатиков внутренних войск. И вот мы с мамой оказались в центре этой массы людей. Сзади напирали, а спереди давили солдатики. Толпа несколько раз предпринимала давительные «атаки», но солдатики твердо их отбивали. А в микрофон милицейский начальник постоянно твердил: «Молодежь, перестаньте хулиганить». Прямо как в том фильме «Время выбрало нас», где немцы собирали население деревни для последующего сжигания в сарае постоянным повторением фразы: «Фсе житэли дерэффня Шапитоффка, выходи на рэгистрацион».

Моя дефицитная куртка, которую чуть не провали в толпе (1981 год).

Давление внутри этой массы было такое, что я уже подумал, что нам с мамой там придет конец. Выбраться оттуда тоже было сложно. Мы выбирались часа два. Удивительно, что никто не погиб. Впрочем, возможно и были жертвы, но Кебич о них не говорит. Ведь он за всё это отвечал. Я думаю, что именно там в меня были вдавлены первые ростки антисоветчины. Чуть позже было произнесено и ключевое заклинание-триггер для их пробуждения. Может и мелочь, но мне там чуть не порвали новую крайне дефицитную и дорогую для нашего скудного с мамой бюджета (ее зарплата была 100 рублей плюс 35 рублей отцовских алиментов) куртку из модной ткани «лакэ». Куртку мама купила по большому блату из экспериментальных образцов, благо работала инженером-испытателем тканей в Доме мод.

Сергей Крапива (ака Барсук), (1981 год)

На следующий день в школе мы с одноклассниками обсуждали то прощание. Были такие, кого папы-начальники провели к гробу в составе организованной очереди, было пару человек как мы с мамой, чуть не задавленных толпой. Среди всего прочего кто-то сказал: «Жалко, что Машеров погиб». Обсуждение молча слушал мой хороший приятель Сергей Крапива с дворовым погонялом Барсук (он заслуживает отдельного мемуара), двоечник и хулиган с Коронки (был такой особо хулиганский район, который сейчас превратился в гламурный «Верхний Город»). Парень он был простой, что думал, то и говорил. Политикой он не интересовался, но как и все из того блатного (в смысле не блата как системы распределения дефицита, а тех, кто сидел или готовился сесть) окружения к советской власти и особенно к коммунистам относился без пиетета. Учился он у нас по праву места жительства – его дом был в 100 метрах от школы. Слушал он нас, слушал, и когда была произнесена эта фраза, он сказал: «Ну и х*й с ним!» Развернулся и ушел. Если бы дело было на улице, он бы еще и плюнул — язык тела свидетельствовал именно о таком намерении. На этом разговоры прекратились, и все разошлись. Как раз прозвенел звонок. А для меня его слова стали триггером, давшим толчок росткам антисоветчины.

* Был такой анекдот:
Чукча приехал домой из Москвы и говорит:
— Чукча в Москве был, чукча умным стал, всё знает. Оказывается, Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс не четыре человека, а два, а Слава КПСС — вообще не человек, однако!

Машеров погиб. Ну и х*й с ним!: 2 комментария

  1. К слову сказать, Машеров был не уникален в «способе» гибели. В то время не он один так згинул. Еще генерал авиации Беда такой был. Тоже долЁтался. Вместе с Сургановым. И тоже на Чайке. https://is.gd/TnYmkm

  2. Интересно, что многие мои знакомые из той среды думали, что мой отец был партфункционером, раз мы жили на Маркса 42. Мой одноклассник очень удивился, прочитав сейчас, что мой отец был всего лишь в их обслуге.

    Надо будет о кастовости при совке отдельно порассуждать.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

двадцать − четыре =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.